Народная инициатива "Русская весна"

Мы не рабы. Как русский народ шёл умирать

Мы не рабы. Как русский народ шёл умирать
За что  император Николай Романов прозван
 в народе «Кровавым»? В чём была суть конфликта 
между ним и туземцами – народом России? 
Вот такую петицию нёс народ своему царю 9 января 1905 года. 
 
«Не дерзость в нас говорит, а сознание необходимости выхода из невыносимого для всех положения.
Россия слишком велика, нужды ее слишком многообразны и многочисленны, чтобы одни чиновники могли управлять ею.
Необходимо народное представительство, необходимо, чтобы сам народ помогал себе и управлял собой. Ведь ему только и известны истинные его нужды. Не отталкивай его помощь, повели немедленно, сейчас же призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, – пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей...
Но одна мера все же не может залечить наших ран. Необходимы еще и другие, и мы прямо и открыто, как отцу, говорим тебе, государь, о них от лица всего трудящегося класса России.
 
Необходимы:
I. Меры против невежества и бесправия русского народа.
1) Немедленное освобождение и возвращение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.
2) Немедленное объявление свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, свободы собраний, свободы совести в деле религии.
3) Общее и обязательное народное образование на государственный счет.
4) Ответственность министров перед народом и гарантии законности правления.
5) Равенство перед законом всех без исключения.
6) Отделение церкви от государства.

II. Меры против нищеты народной.
1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым прогрессивным подоходным налогом.
2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу.
 
3) Исполнение заказов военного морского ведомства должно быть в России, а не за границей.
4) Прекращение войны по воле народа.

III. Меры против гнета капитала над трудом.
1) Отмена института фабричных инспекторов.
2) Учреждение при заводах и фабриках постоянных комиссий выборных от рабочих, которые совместно с администрацией разбирали бы все претензии отдельных рабочих. Увольнение рабочего не может состояться иначе, как с постановления этой комиссии.
3) Свобода потребительно - производственных и профессиональных рабочих союзов – немедленно.
4) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ.
5) Свобода борьбы труда с капиталом – немедленно.
6) Нормальная заработная плата – немедленно.
7) Непременное участие представителей рабочих классов в
выработке законопроекта о государственном страховании рабочих – немедленно.
Вот, государь, наши главные нужды, с которыми мы пришли к тебе. Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию и счастливой и славной, а имя твое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена, а не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, перед твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем. У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу...»

МАКСИМ  ГОРЬКИЙ. 9-е ЯНВАРЯ:
 
«...Толпа напоминала тёмный вал океана, едва разбуженный первым порывом бури,   она  текла   вперёд   медленно;   серые  лица  людей  были  подобны мутно-пенному гребню волны.
     Глаза блестели  возбуждённо, но люди  смотрели друг на друга, точно не веря своему решению,  удивляясь сами себе. Слова кружились над  толпой, как маленькие, серые птицы.
Говорили негромко, серьёзно, как бы оправдываясь друг перед другом.
     — Нет больше возможности терпеть, вот почему пошли...
     — Без причины народ не тронется...
     — Разве "он" это не поймёт?..
    
Больше всего говорили о "нём", убеждали друг друга, что "он" — добрый, сердечный и — всё  поймёт…  все  торопились понять "его" и, не зная того,   который  существовал  в   действительности,  невольно  создавали  в
воображении  своём  нечто  огромное.  Вера приходила,  обнимала  людей, возбуждала их,  заглушая тихий шопот сомнений... Люди торопились поддаться давно жданному настроению, стискивали друг  друга  в огромный ком единодушных тел, и  плотность, близость плеч  и боков, согревала сердца теплотой уверенности, надежды на успех.

Когда  толпа  вылилась из улицы на  берег  реки  и увидела  перед собой
длинную,  ломаную линию солдат, преграждавшую ей  путь  на  мост,  людей не
остановила эта тонкая, серая изгородь. В фигурах солдат не было ничего угрожающего, они подпрыгивали,  согревая  озябшие ноги, махали руками, толкали  друг  друга.
Впереди, за рекой, люди видели тёмный дом — там ждал их  "он", царь, хозяин
этого  дома. Великий и сильный,  добрый  и  любящий,  он не  мог,  конечно,
приказать своим  солдатам, чтобы они не допускали к нему народ, который его
любит и желает говорить с ним о своей нужде.
 
Но всё-таки на  многих лицах явилась  тень недоумения, и люди  впереди
толпы немного замедлили  свой  шаг. Иные оглянулись назад, другие  отошли в
сторону, и  все старались показать друг другу, что о солдатах — они  знают,
это  не  удивляет их.  Некоторые  спокойно поглядывали  на золотого ангела,
блестевшего высоко в  небе  над унылой крепостью, другие  улыбались. Чей-то
голос, соболезнуя, произнёс:
     — Холодно солдатам!..
— Ура, солдаты! — крикнул кто-то.
   
Офицер  в жёлтом  башлыке  на  плечах  выдернул из ножен саблю  и тоже
что-то кричал  встречу толпе, помахивая в воздухе изогнутой полоской стали.
Солдаты встали неподвижно плечо к плечу друг с другом.
     — Чего это они? — спросила полная женщина.
     Ей не ответили. И всем, как-то вдруг, стало трудно идти.
     — Назад! — донёсся крик офицера.
  
Несколько человек оглянулось — позади их стояла плотная масса тел,  из
улицы в неё лилась бесконечным потоком тёмная река людей; толпа, уступая её
напору, раздавалась, заполняя площадь перед мостом. Несколько человек вышло
вперёд  и,  взмахивая  белыми  платками,  пошли  навстречу  офицеру. Шли  и
кричали:
     — Мы — к государю нашему...
     — Вполне спокойно!..
     — Назад! Я прикажу стрелять!..
     Когда  голос  офицера  долетел до  толпы,  она  ответила  гулким  эхом
удивления. О том,  что не допустят до "него", — некоторые из толпы говорили
и раньше, но чтобы стали стрелять в народ, который идёт к "нему"  спокойно,
с верою в его силу и доброту, —  это нарушало цельность созданного  образа.
"Он" — сила выше всякой силы, и ему некого бояться, ему незачем отталкивать
от себя свой народ штыками и пулями...
    
Худой,  высокий  человек  с  голодным  лицом и чёрными  глазами  вдруг
закричал:
     — Стрелять? Не смеешь!..
     И, обращаясь к толпе, громко, злобно продолжал:
     — Что? Говорил я — не пустят они...
     - Кто? Солдаты?
     — Не солдаты, а — там...
     Он махнул рукой куда-то вдаль.
     — Выше которые... вот! Ага? Я же говорил!
 
И вдруг в воздухе что-то неровно и сухо просыпалось, дрогнуло, ударило
в толпу  десятками  невидимых бичей. На  секунду  все  голоса вдруг как  бы
замерзли. Масса продолжала тихо подвигаться вперёд.
     —Холостыми... — не то сказал, не то спросил бесцветный голос.
    
Но  тут и  там раздавались  стоны, у  ног толпы легло  несколько  тел.
Женщина, громко  охая, схватилась  рукой  за грудь и быстрыми  шагами пошла
вперёд, на штыки, вытянутые встречу ей.  За нею  бросились ещё люди и  ещё,
охватывая её, забегая вперёд её.
    
И  снова треск  ружейного  залпа, ещё  более громкий,  более неровный.
Стоявшие у забора слышали,  как  дрогнули доски, -  точно чьи-то  невидимые
зубы  злобно кусали  их.  А одна пуля хлестнулась вдоль по дереву забора и,
стряхнув с него мелкие щепки, бросила их в лица людей. Люди падали по двое,
по  трое,   приседали  на   землю,  хватаясь   за  животы,  бежали  куда-то
прихрамывая,  ползли по снегу,  и всюду на  снегу обильно  вспыхнули  яркие
красные пятна. Они расползались, дымились, притягивая к себе глаза... Толпа
подалась назад, на миг  остановилась,  оцепенела, и вдруг  раздался  дикий,
потрясающий вой  сотен голосов. Он родился и потёк по  воздуху непрерывной,
напряжённо дрожащей  пёстрой  тучей криков острой  боли,  ужаса,  протеста,
тоскливого недоумения и призывов на помощь.
    
Наклонив  головы, люди группами бросились вперёд  подбирать  мёртвых и
раненых. Раненые  тоже  кричали,  грозили кулаками,  все лица  вдруг  стали
иными, и во  всех  глазах  сверкало что-то  почти безумное. Был ужас, жгучий, как промёрзшее  железо, он леденил сердце,  стискивал тело и заставлял смотреть широко открытыми глазами на кровь, поглощавшую снег, на окровавленные лица, руки,  одежды, на трупы,  страшно спокойные в тревожной  суете живых. 
    
Топтались  на  одном месте,  точно  опутанные чем-то,  чего  не  могли
разорвать; одни молча  и озабоченно носили раненых, подбирали трупы, другие
точно  во  сне смотрели на их работу, ошеломлённо, в странном  бездействии.
Многие кричали солдатам слова  упрёков, ругательства  и жалобы, размахивали
руками,   снимали  шапки,  зачем-то  кланялись,  грозили  чьим-то  страшным
гневом...
— Постой, — это ошибка! Не может этого быть, ты пойми!
    
— Дай дорогу раненому!.. Двое  рабочих и  женщина вели высокого худого
человека; он был весь в снегу, из рукава его  пальто стекала кровь. 
     —  Погоди, Михаило,  —  как же это? —  бормотал раненый, —  Стрелять в
народ — не разрешается!.. Не должно это быть, Михаило.
     — А — было! — крикнул парень.
     — И стреляли... И рубили... — уныло заметила женщина.
     — Значит, приказание дано на это, Михаило...
     —  И  было!  —  злобно  крикнул  парень.  —  А  ты  думал  —  с  тобой
разговаривать станут? Вина стакан поднесут?
— Значит, народу — нет закона?
    
У некоторых вырывались вздохи. Другие негромко ругались.  
Откуда-то пронёсся резкий, злой крик.
     — Получил помощь — сыну ногу разбили...
     — Петруху — насмерть!..
    
Криков было мною, они хлестали по ушам и, всё чаще вызывая мстительное
эхо,  резкие  отзвуки,  будили  чувство  озлобления, сознание необходимости
защищаться от убийц. На бледных лицах выступало некое решение.
Много глаз смотрели в широкое, приплюснутое  лицо длинной линии солдат
с  холодным,  молчаливым  любопытством,   с   презрением,  гадливостью.  Но
большинство  пыталось  разогреть  их  огнём своего  возбуждения, пошевелить
что-то в  крепко  сжатых  казармою сердцах,  в головах,  засоренных  хламом
казённой выучки. 
 
     -  Солдаты! — говорил  плотный  мужчина, с большой бородой и  голубыми
глазами. — Вы дети русского народа. Обеднял народ, забыт он,  оставлен  без
защиты, без  работы и хлеба. Вот он пошёл сегодня просить царя  о помощи, а
царь велит  вам стрелять  в него,  убивать. У Троицкого моста  —  стреляли,
убили не меньше сотни. Солдаты! Народ — отцы  и братья  ваши — хлопочет  не
только за  себя,  -  а и  за  вас. Вас  ставят против  народа,  толкают  на
отцеубийство, братоубийство. Подумайте! Разве вы не понимаете,  что  против
себя идёте?
    
Этот голос, спокойный и  ровный,  хорошее  лицо и седые волосы бороды,
весь облик  человека и его простые, верные слова, видимо, волновали солдат.
Опуская глаза перед его взглядом, они слушали  внимательно, иной, покачивая
головою,  вздыхал,  другие  хмурили  брови,  оглядывались,  кто-то негромко
посоветовал:
     - Отойди, — офицер услышит!
    
Офицер, высокий, белобрысый,  с  большими  усами, медленно  шёл  вдоль
фронта и, натягивая на правую руку перчатку, сквозь зубы говорил:
     - Ра-азайдись! Па-ашёл прочь! Что? Пагавари, — я тебе пагаварю!..
 
Расстрел продолжался.
Бежали люди, толкая друг друга, падая.
Улица пустела, а посреди  неё на земле  явились тёмные  бугры,  и где-то  в
глубине, за поворотом, раздавался тяжёлый, быстрый топот лошадей...
     - Вы ранены, товарищ?
     - Отсекли ухо... кажется...
          — Да, — показали себя отцы наши!
    
И кто-то, угрожая, произнёс:
     — Мы не забудем этот день!
Шли  быстро,  плотной  кучей, говорили многие сразу,  голоса  хаотично
сливались в угрюмый, тёмный гул. Порою кто-нибудь, возвысив голос до крика,
заглушал на минуту всех.
     — Сколько перебито людей!
     — За что?
     — Нет! Нам невозможно забыть этот день!..
    
Со  стороны раздался  надорванный и  хриплый  возглас,  зловещий,  как
пророчество.
     — Забудете, рабы! Что вам — чужая кровь?
     — Молчи, Яков...
    
Стало темнее и тише. Люди шли, оглядываясь в сторону голоса, ворчали.
    
Из  окна дома  на улицу осторожно  падал жёлтый свет. В  пятне  его  у
фонаря были видны двое чёрных людей. Один, сидя на земле, опирался спиной о
фонарь, другой, наклонясь над ним, должно  быть, хотел поднять его. И снова
кто-то из них сказал, глухо и грустно:
     — Рабы...»     

>>  ПРОГРАММА ГОСУДАРСТВА ДЛЯ НАРОДА
Комментарии (0)
Добавить комментарий