Народная инициатива "Русская весна"

Верховная Крыса

Верховная Крыса
Авторы: проф. В. Дубовцев, проф. Н. Розов, г. Новосибирск
«Русская Власть есть в известном смысле преодоление. Результат этого преодоления — метафизический характер (природа) Русской Власти”. Метафизическая природа служит универсальным объяснением для постоянного возрождения “русской власти” (вечность!), а биологическая тема уходит с авансцены, изредка напоминая о себе апелляцией к “инстинктам”, толкающим правителей на путь восстановления “русской власти” во всей ее полноте. В ордынском орднунге этот властный мутант был все же ограничен. Причем внутреннее ограничение опять-таки было обусловлено внешним – сплочением перед лицом Орды. Как только орда пала, мутант прыгнул на Русь и стал для нее новой Ордой»  [Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. 1999. Русская Власть и Реформы. – Pro et Contra, Т. 4, № 4]

Следует отметить завидную экспрессивность биологической метафоры кошмарного мутанта, “прыгнувшего на Русь” и терзающего ее много столетий; конкуренцию ей может составить разве что пелевинский образ “аппарата” – “upper rat” – “верховной крысы”,  грызущей страну (“Священная книга оборотня”).

«Как бы русская мысль ни изощрялась, она всегда в конечном счете обоснует самодержавие» [Пастухов В.Б. 2001. Конец русской идеологии. Новый курс или новый Путь? – Полис, № 1].

Действительно, если “русский ген”, вот уже не одно столетие воспроизводящий самодержавие (в широком смысле), заложен в самое ядро русской культуры и неспособен к изменению, то пытаться как-то ему противостоять — это все равно, что надеяться из желудя вырастить розу. С одной стороны, постперестроечная история России свидетельствует в пользу архетипического преморфизма: русская система власти восстанавливается в новых обличьях, но с теми же сущностными характеристиками. С другой стороны, легкость и успешность адаптации русских в Европе, США, Канаде, Австралии, Израиле показывает, что “русский ген” не фатален; опыт нахождения в иных социальных структурах, в иной культурной среде изменяет личность.

В любом случае “русский ген” (какова бы ни была его реальная, а не метафорическая природа) находится отнюдь не в индивидах! Ведь в иной социальной обстановке люди становятся вполне способны к горизонтальным договорам, гражданскому поведению, участию в демократическом процессе и т.д. В свою очередь, американцы, англичане и итальянцы (в меньшей степени немцы), долгое время живущие и работающие в России, среди русских, также довольно легко адаптируются, приучаются давать взятки, хорошо ориентируются в “распилах” и “откатах”, осваиваются в командной иерархии и т.д.


Предварительный вывод может быть таким: пресловутый “русский ген” — это действительно весьма устойчивое, живучее образование, склонное к воспроизводству “русской системы власти”. Но полной автономии от внешних социальных условий не наблюдается. Скорее, есть смысл говорить об устойчивости сложного комплекса поддерживающих друг друга черт социального, культурного и психического склада нации.

Для оправдания русской системы власти, вполне в духе представителей державничества, используется традиционный геополитический аргумент “осажденной крепости”. По своему методологическому статусу формула “осажденной крепости” является не более чем геополитической метафорой, причем столь же сомнительной в научном плане, сколько выигрышной в риторико-публицистическом. Здесь нет возможности углубляться в крайне сложные, противоречивые данные о русской истории второй половины XVI века. Заметим только, что многие страны, также вынужденные в свое время обороняться (Италия, Швейцария, Индия, Австро-Венгрия, Североамериканские колонии), развивались в направлении федеративных республик. Высокая степень централизма, самодержавие в большей мере характерны не для обороняющихся стран, а для экспансионистских империй (Османская империя, Испания XVI–XVII веков, Франция с XVII по начало XIX века, Пруссия и Германия с XVIII по середину XX века).

“Русский ген власти” после соединения с западными новшествами и краткого периода мутаций и гибридизации вновь проявляет свою твердую, неизменную природу и порождает структуры власти, сходные с прежними. М.М.Лебедева предлагает следующее объяснение последнего возврата к русской системе власти: «…Крайне важно, что уменьшение роли государства в жизни России не сопровождалось реальным переходом властных полномочий к негосударственным акторам, как это в значительной степени происходило в странах Западной Европы и Северной Америки. Фактически многие структуры гражданского общества в России так и остались в зачаточном состоянии.
В результате в обществе стала формироваться выраженная потребность в наведении порядка, укреплении государственности, усилении позиций на международной арене.

По этой причине крайне позитивно воспринимаются решительные действия, в которых демонстрируется сила государства, его мощь. В общественном настроении, согласно опросам, к концу 1990-х годов все более доминировала ориентация на власть, порядок, силу» [Лебедева М.М. 2001. Формирование новой политической структуры мира и место России в ней. – Мегатренды мирового развития. М.].
 
Объяснение вполне приемлемое, но раскрывающее только поверхностный слой причинных связей. Почему в одних местах властные полномочия переходят от государства к “негосударственным акторам”, а в других этого не происходит? Почему сами люди не доверяют реально появляющимся “другим акторам”, не включаются в их организации, но делают главную ставку либо на вхождение в государственные структуры, либо на “связи” в них? Почему “порядок” столь устойчиво ассоциируется с жесткими государственными мерами, с твердой и суровой верховной властью?

Надежда на “управу” и великие переделы

Сохранение в той или иной форме негласного вертикального договора – и есть причина пресловутого неизбывного доверия россиян к царю-батюшке, вождю или президенту, причем в прямой пропорции к их реальной или явленной “строгости”, способности сурово наказать зарвавшихся бояр, местных руководителей или олигархов. Явственное падение популярности Николая I, Хрущева, Брежнева, Горбачева, Ельцина, насмешки над ними напрямую связаны с их недостаточной твердостью и суровостью.

Простой народ терпит унижение не от государства вообще, а от ближайшего начальства и хозяев, от сравнения своего уровня жизни с бьющей в глаза роскошью богатеев. Общенародная любовь к строгому и суровому вождю питается энергией подспудной надежды: на каждого начальника-обидчика, на каждого “хапугу-прихватизатора” рано или поздно найдется управа. Это широко распространенное народное чаяние наилучшим образом гармонирует с практикой верховного перераспределения. Здесь мы имеем теснейшую смычку массовых установок с рецидивирующей практикой обеспечения верховной властью своего контроля над держателями ресурсов — “великими переделами”, т.е. произвольным перераспределением основных источников богатства. Вероятно, эта связка не единственная, хотя она явно одна из ключевых, коль скоро речь идет о формах обеспечения удивительной живучести русской системы власти и ее воспроизводства

Условия легитимности принудительно-насильственной политики и автократии

Особый интерес вызывает проверка следующей гипотезы: массовые установки на оправданность (необходимость) принуждения и насилия для “наведения порядка” усиливаются при сочетании определенных факторов, как то:
  • – ассоциирование прежней “славной эпохи” (геополитического престижа) и “порядка” (низкого уровня воровства, коррупции, злоупотреблений властью) с принудительным и насильственным характером власти (“сильной рукой”);
  • – отсутствие опыта смещения руководителей посредством общественных протестов, демократических процедур и
  • судебных процессов, инициированных “снизу”;
  • – распространенность авторитарных отношений, патернализма в семьях, детских и образовательных учреждениях, государственных структурах и частных компаниях, что выражается, прежде всего, в отстранении младших и подчиненных не только от принятия решений, но и от обсуждения их;
  • – опыт службы в армии, особенно в такой, где порядок обеспечивается прямым принуждением, постоянной угрозой унижения и физического насилия.
Заметим, что гипотеза не имеет дела с чем-то специфически русским (или российским) и поддается проверке на материале разных стран, разных исторических эпох. Сопоставление же контрастных групп по указанным факторам актуально именно для России. Обратная сторона гипотезы состоит в том, что люди:
  • – не ассоциирующие славные эпохи прошлого с принуждением и насилием;
  • – знакомые с фактами смещения руководителей в результате инициированных “низами” протестов, демократических процедур и судебных разбирательств;
  • – воспитывавшиеся в семьях и работающие в организациях с низкой авторитарностью и высокой партиципаторностью;
  • – не служившие в армии или служившие в частях с низким уровнем насилия и унижения (например, в авиации, разведке), – все они наименее склонны уповать на принуждение и насилие как средства “наведения порядка”. Все сказанное практически задает смысловое ядро соответствующей программы эмпирических политико-социологических исследований.

Авторы: В. Дубовцев, Н. Розов
Комментарии (0)
Добавить комментарий